Ты  - Кэролайн Кепнес

– Реши, пожалуйста, Джиневра, будешь ты что-то пить или нет.

Огрызаешься:

– Хорошо. Кофе.

Какие-то подвыпившие поклонники Диккенса затягивают рождественский гимн. Парень в костюме Бенджамина Франклина – о, Америка! – проходя мимо, проливает на меня свое бухло. Пахнет нафталином, морем и пивом. Я хочу домой, но я здесь. Потому что ты сбежала от всех, чтобы увидеться со своим отцом, который, оказывается, жив – жив! – и потому что я хочу быть рядом, если вдруг что-то случится. И мне теперь придется доставать из клетки гребаного Диккенса и толкать его на «И-бэй», чтобы покрыть расходы на мотель, на костюм и на услуги психотерапевта, который мне точно понадобится после этой ужасной поездки с отмороженными в панталонах яйцами на корабле дураков.

* * *

Я думал, что хуже переправы ничего быть не может, но ошибся. Сам фестиваль оказался еще гнуснее. Публичное поругание Чарльза Диккенса – это мерзость. Я и представить не мог, что будет твориться такое непотребство.

Ты держишься в стороне и даже не подходишь к своим сводным брату и сестре, старательно разряженным, собственно, как и вся толпа. Бедняга Диккенс ужаснулся бы, увидев всех этих богатых пенсионеров, которые устроили из трудов его жизни пошлый балаган и не смогли придумать ничего лучше, чем спустить деньги на арендованные панталоны, подъюбники и парики и в таком идиотском виде переправиться через пролив Лонг-Айленд только ради того, чтобы вместе с другими придурками прогуливаться по улицам Порт-Джефферсона, отвешивать комплименты чужим костюмам, жрать засахаренные яблоки и делать вид, что это жутко весело – гулять по старым улицам под аккомпанемент гитар, поглощать карамельный попкорн, осаждать уличных художников, раскрашивающих лица (аквагрим – это, конечно, очень по-диккенсовски), и восторгаться камерной музыкой. Ты только посмотри, Бек, на этих белых бездельников (ни один негр в жизни не согласится участвовать в таком дерьме). Многие ли из них прошли бы тест по «Оливеру Твисту»? Есть ли среди них хоть один, кто читал другие романы Диккенса?

Мерзость! Но я не мог не последовать за тобой сюда. Я – твой Кевин Костнер, а ты – моя Уитни Хьюстон. Маскарад располагает к разврату даже старых белых тупиц из Коннектикута. К тому же свою любовь к литературе они обильно смачивают пивом. К тебе уже подваливали некоторые не в меру веселые хлыщи – я запомнил их лица. И мысленно составил список тех, кому не мешало бы съездить по роже для профилактики. К примеру, явно напрашивается твоя мачеха. Ты ей не нравишься, ее гложат зависть и ревность. Ее дети – посредственности. Наши с тобой дети, Бек, будут гораздо смышленее и симпатичнее. Удивительно, рядом с тобой я совершенно не могу злиться. Ты переплавляешь мой гнев в любовь.

– Джиневра, – цедит она, – ты вернула мне сдачу за засахаренные яблоки?

– С двадцатки?

Отец еле сдерживается и, чтобы не взорваться, переключается на своих маленьких засранцев, прижитых от этой фурии.

Ты кривишься:

– Гребаные яблоки стоили почти по пять баков за штуку.

Отец не выдерживает и набрасывается на тебя:

– Джиневра, детка, прекрати.

– Ладно, – шипишь ты, вытаскиваешь обе руки из муфты (та падает прямо на мостовую) и принимаешься копаться в своей гигантской сумке.

Мачеха вылавливает одного из своих заурядных отпрысков, сажает себе на колени и язвительно интересуется:

– Ух ты, «Прада»… На «И-бэй» купила?

– Это подарок.

Все-таки порой ты умеешь говорить правду.

Находишь кошелек и вручаешь меркантильной мелочной стерве ее два доллара. Она преспокойно их берет.

Ты оглядываешься на отца.

– Может, уже поедем?

* * *

Таблетки от укачивания, купленные в сувенирной лавке, не помогли. Путь обратно оказался еще более мучительным, чем путь туда. Бо́льшую его часть я просидел в тесном, как консервная банка, туалете под аккомпанемент беспрерывной брани перебравших и пережравших любителей Диккенса. Под бородой все зудит, корабль качает, бачок унитаза не работает. Дергаю ручку. Какой-то идиот барабанит в дверь.

– Эй, приятель, ты тут не один!

Я не удостаиваю его ответа. Корабль сильно накреняется – похоже, капитан тоже пьян, – меня кидает в стену. Проблевываюсь. Ощупываю бороду. Она отклеивается и падает прямо в унитаз.

Бульк!

Спасать утопленницу нет смысла. Даже если я ее выужу, то все равно не реанимирую: вода из крана еле течет. А если я немедленно не выйду из туалета, то рискую привлечь всеобщее внимание. Остается только мысленно упасть на колени и молить Бога, чтобы тебя не было среди толпы разгневанных пассажиров, мечтающих взять штурмом гальюн. Если Бог есть, он укрепит твое чрево и наставит твой разум терпеть до тихой пристани.

И Бог есть! За дверью всего четверо, хотя изнутри казалось, что никак не меньше дюжины. Опустив лицо, спешу на корму. Там очень ветрено, и я надеюсь, что остаток пути удастся провести в спокойном одиночестве. Думаю, ты испугаешься, увидев меня здесь, и не поверишь, если я скажу, что приехал навестить родных. На глаза наворачиваются слезы, и я не пойму, от отчаяния или от ветра. Капли бегут по щекам. Борода хоть и нещадно зудела, но согревала. Панталоны не греют вообще. Ноги сводит от холода.

Наконец судно сбрасывает скорость, гавань уже близко, и… происходит ужасное! Будь сейчас лето, я не раздумывая прыгнул бы в воду, потому что твои сводные брат и сестра решили сыграть в прятки – что ж ты за мать, Шейла, нельзя позволять детям одним бегать по кораблю – и выбрали для этого самое неудачное место: ящики на корме, прямо передо мной.

Спокойно, Джо, дыши, спокойно.

А вот и Шейла, бежит запыхавшись и хватает детей за руки.

– Ну и денек, правда?

Это она мне. Решила пофлиртовать, чтобы унять свою зависть. Но я в твоей команде, Бек. И я знаю, как от нее избавиться.

– Да, мэм.

Ее аж передергивает. Отлично! Получи, жадная стерва. Своим «мэм» я дал ей понять, что она старая, и послал ее подальше. Она уходит, но появляются два матроса и принимаются разматывать канат. И я уже слышу шум голосов подтягивающихся любителей Диккенса. Как я мог забыть, что трап подают к корме?!

Если Бог есть, то ты сейчас препираешься с отцом и ничего вокруг не замечаешь. Если Бог есть, я первым сойду на берег. Если Бог есть, эта стальная громадина наконец причалит и твоя мачеха заберет своих истеричных отпрысков и накормит их макаронами с сыром. Если Бог есть, то мы уже швартуемся (да!) и на берегу уже поднимают трап (да!). Осталось еще чуть-чуть. Я сойду третьим или четвертым.

Если Бог есть, то это не ты прямо у меня за спиной. Если Бог есть, то Шейла не станет просить меня уступить дорогу.

– Пропустите моего мужа.

Это ее месть мне за «мэм». Твой отец протискивается мимо меня, извиняется, потом поворачивается и свистит.